Полежаева Ксения Олеговна, аспирант кафедры церковно-практических дисциплин Религиозной организации — духовной образовательной организации высшего образования Русской православной церкви«Общецерковная аспирантура и докторантура им. святых равноапостольных Кирилла и Мефодия»
Пятницкая ул., д. 4/2 стр. 5, г. Москва, Российская Федерация, 115035
Kseniya O. Polezhaeva, Postgraduate Student, Department of Church-Practical Disciplines
Moscow
Допетровский период (X–XVII вв.) сыграл важнейшую роль в формировании церковной татьбы и святотатства как составов наказуемых деяний в отечественном праве. Привлечение обширного нормативноправового материала как государственного, так и канонического характера и представление панорамы развития составов этих правонарушений в течение восьми веков позволяют проследить логику законодателя в части регулирования ответственности за совершение церковной татьбы и святотатства. Делается вывод о том, что памятники права домонгольского периода содержат положения о церковной татьбе, но не ее дефиницию. Хотя уже для них характерны отнесение церковной татьбы к формам хищения и соотнесение с квалифицированной кражей. Другой особенностью права этого времени является слабое развитие института res divini iuris (вещей божественного права), известного в римском и византийском праве, или подобного ему. Хотя вещи, сопоставимые с вещами божественного права, являются основным объектом преступления церковной татьбы, и их защита полностью направлена на их материальную сохранность и целостность, круг этих вещей законодателем точно не определяется. Эта тенденция характерна и для XIII–XVII вв. В этот же период законодатель устанавливает смертную казнь за церковную татьбу, хотя за другие формы хищения она предусматривается в случае рецидива. В ходе кодификации XVII в. и принятия Соборного уложения законодатель относит церковную татьбу к имущественным преступлениям, в отличие от прочих религиозных правонарушений. Святотатство как наказуемое деяние впервые раскрывается в актах церковной власти XVI в., посвященных толкованию правил святых апостолов; как преступление в государственном праве X–XVII вв. оно не фигурирует. Отсюда можно утверждать, что в течение изучаемого периода святотатство не заменяет и не является преемником церковной татьбы: оба состава правонарушения долгое время развиваются параллельно и едва ли не независимо друг от друга.
The pre-Petrine period (10th–17th centuries) played a crucial role in the formation of the categories of the church theft and sacrilege as punishable offenses in Russian law. Incorporation of extensive normative materials both of state and canonical nature, as well as an overview of the development of the offenses under consideration over eight centuries, leads to understanding the law-maker’s rationale in regulating liability for the commission of the church theft and sacrilege. The author concludes that legal landmarks of the pre-Mongol period contain provisions concerning the church theft, though not its formal definition. Nonetheless, these texts characterize the church theft as a form of misappropriation and as a qualified theft. Another distinctive feature of the law of this period is an underdeveloped concept of res divini iuris (things of divine law), known in Roman and Byzantine law, or its analogues. Although, substantively, the protection of items comparable to those considered as res divini iuris constitutes the main object of the crime of the church theft and aims entirely at their material preservation, the law-maker failed to define the scope of these categories precisely. That tendency persisted throughout the 13th to 17th centuries as well. At the same time, during this period, the law-maker envisaged the death penalty for the church theft, whereas other forms of theft were subject to recidivism penalties. In the course of the 17th-century codification and adoption of the Sobornoye Ulozheniye, the law-maker classified the church theft as a property crime, distinguishing it from other religious offenses. Sacrilege as a punishable act first appears in the 16th-century ecclesiastical authorities’ decrees that interpreted the rules of the Holy Apostles; however, from the 10th to the 17th centuries, sacrilege was not mentioned as a crime in state law. Therefore, it can be argued that throughout the period under examination, sacrilege neither supplanted nor succeeded the church theft: for an extended time, both offenses developed in parallel and independently of one another.
The authors declare that there are no conflicts of interest present.