Статья исследует формирование основ национально-территориального устройства советского государства в ходе деятельности Комиссии по выработке Конституции РСФСР в 1918 г. С использованием архивных материалов и доктринальных источников проанализированы все позиции, озвученные при обсуждении вопроса о государственно-территориальном устройстве, предложена их классификация. Исследованы проекты, обсуждавшиеся Комиссией, определена их идеологическая основа. Установлены причины концептуальных противоречий. Представлено объяснение причин, по которым проект И. В. Сталина был принят за основу модели федеративного устройства советского государства. Дана оценка альтернативных точек зрения, определяющих РСФСР в качестве унитарного государства или конфедерации, как не соответствующих реальному положению дел. Выявлены обстоятельства, в силу которых советская федерация обладала столь значительной спецификой и противоречивостью юридической конструкции.

Статья посвящена раскрытию сущности и роли юридической фикции в качестве средства обеспечения прогресса в праве. Отмечаются негативные последствия некорректного введения фикции в законодательство и ее применения. Подчеркивается, что одна из причин таких последствий — поверхностные (некачественные) теоретические разработки, связанные с подходами к феномену юридической фикции: смешивание правовой и бытовой ее сущности; использование в научном обороте понятий «правовая иллюзия», «неопровержимая презумпция» и др., которые по своей сути есть не что иное, как фикция. Довольно часто встречаются случаи смешивания юридических (правовых) фикций и фиктивных явлений (фактов, состояний и т.д.). Кроме того, в статье рассматриваются искусственные (фиктивные) субъекты. Особое внимание уделяется классической фикции в праве — юридическому лицу, а также государству, которое представляет собой, по сути, конструкцию юридического лица. Отмечается, что в процессе цифровизации и роботизации появляются и другие фиктивные субъекты и объекты, например искусственный интеллект.

В статье исследуется исторический опыт упорядочения и кодификации административного законодательства в Российской империи, охватывающий период с петровских преобразований до середины XIX в. Анализируются ключевые этапы этого процесса: от ранних попыток систематизации отдельных сфер управления, таких как Воинский устав и Генеральный регламент, до знаковых кодификационных актов, включая Устав благочиния Екатерины II, называемый первой комплексной попыткой упорядочения полицейского права, и Общее учреждение министерств 1811 г., систематизировавшее деятельность центральных исполнительных органов. Особое внимание уделяется масштабным кодификационным работам под руководством М. М. Сперанского, результатом которых стало создание Полного собрания законов и Свода законов Российской империи, где административно-правовые нормы получили свое отраслевое закрепление и были распределены по соответствующим томам. Отдельно на примере Сибирского учреждения 1822 г. рассматривается новаторский опыт региональной кодификации, продемонстрировавший адаптацию общих принципов систематизации к специфике управления обширной территорией. Оценивается значение этих многоэтапных усилий для становления административного права как самостоятельной отрасли и совершенствования системы государственного управления в Российской империи.

Работа посвящена специфике правового регулирования наличных расчетов по внешнеторговым контрактам в условиях санкционных ограничений недружественных государств. Установлено, что в связи с искусственно создаваемыми санкционными ограничениями законодательство о валютном регулировании и валютном контроле в Российской Федерации реализует параллельно с основными правилами систему международных расчетов наличными денежными средствами. Определено, что в результате вынужденного для российского государства допуска такой формы расчетов происходят системные изменения базовых правил валютного регулирования и валютного контроля. Фактически формируются две системы правового регулирования валютных расчетов, институт таможенного декларирования наличной выручки по внешнеторговому контракту становится обязательным элементом системы валютных расчетов. Автор приходит к выводу о возникновении новой парадигмы существования двух систем валютного регулирования в целом и системы источников финансового права в частности.

В статье проводится комплексный анализ правового регулирования жилищной поддержки семей в Российской Федерации как одного из ключевых элементов реализации национальных целей развития РФ. На основе системно-структурного, сравнительно-правового и иных методов выявляется многоуровневый характер нормативно-правовой базы, включающей в себя конституционные принципы, отраслевое законодательство, специальные федеральные законы, подзаконные акты и государственные стратегические документы. Особое внимание уделено правовому статусу семьи, жилищное благополучие которой рассматривается как условие устойчивого национального развития и достижения национальных целей развития РФ. Выявлены расхождения между декларируемыми государственными гарантиями и практикой их реализации, обусловленные несовершенством правового регулирования, дублированием полномочий и низкой правовой грамотностью населения. В заключение предложены научно обоснованные рекомендации по устранению пробелов в законодательстве.

Выявлены системные пробелы в российском правовом регулировании участия несовершеннолетних в создании монетизируемого цифрового контента, особенно в формате семейных блогов. Несмотря на признание блогерства экономической деятельностью (ОКВЭД 73.11.1, 70.21.1), отсутствуют специальные нормы, защищающие права детей в данной области. Анализ показывает ключевые риски: нарушение неприкосновенности частной жизни (распространение личной информации), отсутствие гарантий трудовых прав (нормирование времени съемок, отдых, обучение), лишение права распоряжаться своим заработком (ст. 26 ГК РФ). Сравнительно-правовой анализ демонстрирует эффективные зарубежные механизмы: опыт штатов Калифорния (закон Джеки Кугана) и Иллинойс (SB 1782), Франции (поправки к Трудовому кодексу) и Китая (классификация вредоносного контента). Эти модели обеспечивают финансовую защиту, контроль за условиями труда несовершеннолетних, привлекаемых к созданию медиаконтента. Для преодоления пробелов предложен комплекс мер: законодательное закрепление требования информированного согласия несовершеннолетнего на участие в создании и публикации контента (с учетом возраста и с возможностью отзы́ва); обязанность резервирования 30–50 % доходов, связанных с использованием образа и участием ребенка, на счет до совершеннолетия; прямое запрещение контента, наносящего вред развитию или репутации; нормирование времени участия с гарантиями отдыха и обучения. Обоснована необходимость принятия федерального закона или внесения поправок в действующие акты (ТК РФ, СК РФ, федеральные законы об информации, о персональных данных, о защите детей от информации) исходя из обязанности государства защищать детей от злоупотреблений со стороны родителей или заменяющих их лиц (ст. 56, 65 СК РФ), несмотря на аргументы о невмешательстве в семейную жизнь.

В российском гражданском праве остается нерешенным вопрос о влиянии неуправомоченности отчуждателя имущества на юридическую силу сделки и роли последней в формировании юридического состава для приобретения добросовестным приобретателем права собственности на вещь. В цивилистической науке и правоприменительной практике распространены два подхода. Согласно первому сделка с чужим имуществом ничтожна на основании ст. 168 ГК РФ как противоречащая ст. 209 ГК РФ и нарушающая права собственника имущества. В соответствии со вторым такая сделка является действительной и влечет возникновение обязательства. Оснований для признания сделки с чужим имуществом недействительной нет, так как неуправомоченность отчуждателя не отнесена объективным правом к порокам, которые влекут недействительность сделки. В свою очередь, расширение перечня случаев, когда сделка является недействительной, за счет не установленных объективным правом оснований невозможно ввиду прямого указания ст. 166 ГК РФ. Сделка с имуществом — один из фактов юридического состава для приобретения права собственности, и сама по себе она не создает вещно-правового эффекта. Поскольку заключение договора об отчуждении вещи приводит к возникновению обязательства, нет оснований для вывода о противоречии такой сделки ст. 209 ГК РФ, признания ее нарушающей права собственника и, как следствие, квалификации как недействительной по п. 2 ст. 168 ГК РФ. Действительная сделка, на основании которой добросовестный приобретатель получает вещь, является наряду с фактами, указанными в ст. 302 ГК РФ, одним из фактов юридического состава для возникновения у него права собственности на вещь. Недействительность такой сделки означает отпадение одного из необходимых юридических фактов и влечет невозможность приобретения добросовестным приобретателем права собственности в соответствии со ст. 302 ГК РФ.

В статье исследованы признаки публичного договора и договора присоединения в соглашениях, заключенных с использованием информационных технологий. Этот вид соглашений предусматривает применение компьютерных программ, программных агентов, в том числе интернет-платформы. На основе сравнительно-правового метода автором сделан вывод о том, что в соглашениях, заключенных при помощи технологических средств, таких как технологии смарт-контракта, заключение договора в информационных (цифровых) системах, предметом которых является цифровой финансовый актив, в информационно-телекоммуникационной сети «Интернет», имеются признаки конструкций договора присоединения и публичного договора. Автоматизация процессов заключения, исполнения обязательств и внедрение технологических феноменов в гражданский оборот позволяют по-новому взглянуть на типовые модельные конструкции, расширяя правовые границы их действия.

Содержание субъективного права на неприкосновенность персональных данных до сих пор в достаточной степени не изучено. На основе анализа законодательства в сфере информационной приватности автор включает в структуру права субъекта персональных данных традиционную триаду правомочий: на собственные активные действия, на то, чтобы требовать со стороны всех других лиц определенного поведения, и на защиту. Указывается, что эти правомочия формируют единое абсолютное гражданское субъективное право на неприкосновенность персональных данных ввиду их направленности на реализацию управомоченным субъектом интереса, связанного с обеспечением состояния неизвестности сведений о себе и своей деятельности, возможностью контролировать свои персональные данные, а также со сферой неимущественных отношений по защите персональных данных от неправомерного использования.

В статье исследуется исторический аспект обеспечения единообразия судебной практики в дореволюционной России. На основании литературы и исторических источников (кассационные решения Правительствующего сената за 1860-е гг.) автором сделан ряд выводов. Правительствующий сенат на всем протяжении своей деятельности тем или иным образом обеспечивал единообразное применение закона. До 1864 г. подобные полномочия, не закрепленные за ним юридически, фактически обеспечивались за счет положения Сената в структуре органов государственной власти империи. После 1864 г. ряд норм Устава гражданского судопроизводства закрепил за Сенатом данные полномочия и предусмотрел механизмы их реализации. В результате судебной реформы 1864 г. в научной среде возникла дискуссия, аналогичная сегодняшней, о природе кассационных решений Правительствующего сената: являются ли они актами правотолкования или правотворчества. Проанализировав решения Кассационного департамента, автор заключает, что судебные акты Сената были актами правотолкования.

Установление основных положений, на которых строится правовое регулирование тех или иных общественных отношений, важно для развития теоретических представлений о целях и методах регулирования таких отношений, а также для совершенствования законодательства в соответствующей сфере. Вопрос о принципах конкурентного права становится предметом всё более пристального научного внимания, однако при их определении не всегда учитывается специфика отношений конкуренции и сферы антимонопольного регулирования. Автор рассматривает некоторые научные точки зрения на принципы конкурентного права и формулирует положения, которые могут быть отнесены к их числу. В частности, это принципы: разумного подхода при оценке антиконкурентного поведения; свободного осуществления права на конкуренцию; предоставления государственного либо муниципального имущества, прав на него хозяйствующим субъектам на основе конкурентных процедур; запрета совмещения властных полномочий с функциями хозяйствующего субъекта; недопустимости создания препятствий возникновению конкуренции, ее ограничения либо устранения.

В статье проанализировано содержание предмета деятельности суда по рассмотрению жалоб в порядке ст. 125 УПК РФ на постановления о возбуждении уголовного дела и об отказе в возбуждении уголовного дела, также называемой восстановительным судебным контролем. С учетом понимания законности как принципа деятельности государственных органов, результатов изучения судебной статистики и практики сделан вывод о важной роли суда и широком спектре его правовых возможностей для обеспечения законности на стадии возбуждения уголовного дела, а также об обязанности суда своевременно реагировать на нарушения законов и выявлять следственные ошибки. Автором подчеркивается неуместность упрощенчества при проверке судом законности обжалуемых решений, принятых по результатам рассмотрения сообщения о преступлении, и сгруппированы некоторые из наиболее распространенных следственных ошибок, выявляемых судом. Отмечено, что вопрос о введении в уголовный процесс следственных судей, которые, помимо прочего, могли бы в полной мере осуществлять восстановительный судебный контроль, пока положительно не решен и остается насущной проблемой. Это является серьезным недостатком современной концептуальной модели построения досудебного производства, повлекшим совмещение судом деятельности по судебному контролю и рассмотрению уголовного дела по существу. В условиях ограниченной штатной численности судейского корпуса и работы судей в режиме предельных нагрузок предложено сузить предмет судебного контроля и сделать акцент на ведомственном контроле и прокурорском надзоре, в том числе за исполнением судебных решений по жалобам. Намечены и другие пути оптимизации судебного контроля для реализации правозащитной функции государства на начальном этапе уголовного процесса. Обозначены контуры новой организационной модели досудебного производства, участниками которой должны стать и следственные судьи.

Способы, с помощью которых виновный вызывает у другого лица желание, решимость совершить самоубийство, могут быть самыми разнообразными. Одни из них характерны для доведения до самоубийства, другие (их перечень открытый) предполагают склонение к совершению самоубийства. Законодатель доведение и склонение рассматривает как самостоятельные деяния, направленные на побуждение другого лица к совершению самоубийства. Однако в литературе и правоприменительной практике сложились разные подходы к юридической оценке данных деяний. Проблемы в разграничении связаны в том числе с недостатками ст. 110 и 110.1 УК РФ. Общим для доведения и склонения является целенаправленный характер. По сути, они выступают формами вовлечения и предполагают стремление виновного побудить потерпевшего совершить самоубийство. Сделан вывод о необходимости закрепления ответственности за доведение до самоубийства и склонение к совершению самоубийства в рамках одной статьи, отдельно от содействия тем, у кого уже имеется намерение совершить самоубийство. Объединение данных форм вовлечения в суицидальное поведение в самостоятельной статье позволит показать их единое смысловое значение. Актуален также вопрос о юридической оценке публичной деятельности, направленной на побуждение к совершению самоубийства неопределенного круга лиц, и допустимости ее отнесения к вовлечению в суицидальное поведение.

Статья посвящена допустимости использования примирительных процедур в уголовных делах о домашнем насилии. Анализируя развитие современного стандарта реагирования на акты домашнего насилия, автор приходит к выводу о том, что, основанный на идее задействования полномасштабных механизмов уголовной репрессии в отношении обидчиков и парадигме наказания, он имеет ряд недостатков, в частности не учитывает потребности пострадавших, динамику семейных конфликтов, близкий характер отношений их участников, обусловливающий возможное желание сторон, в том числе пострадавшей стороны, сохранить отношения. С учетом сказанного предлагается активное задействование примирительных процедур в делах о домашнем насилии, если в результате оценки рисков будет установлено, что это не ставит под угрозу жизнь и здоровье жертв и соответствует их потребностям. Целесообразно использовать механизм уголовной медиации, хорошо зарекомендовавший себя в ряде зарубежных юрисдикций (например, во Франции, в Польше, Финляндии, Австрии). В статье предложен приемлемый формат медиации как альтернативы или дополнения к классическому уголовному преследованию, основанной на косвенном посредничестве и осуществляемой независимым от государства, прошедшим специальную подготовку медиатором, когда утверждение и исполнение соглашения контролируются судом и уполномоченными органами.

В статье исследуется роль прокурора в работе большого жюри (grand jury) в уголовном процессе США, рассматриваются исторические аспекты становления данного института, его современные функции и проблемы практического применения. Особое внимание уделено трансформации первоначальной идеи большого жюри как независимого органа общественного контроля («власть щита») в инструмент обвинительной власти («власть меча»), что во многом обусловлено доминированием прокурора в его деятельности. Анализ американских судебных прецедентов (United States v. Calandra, United States v. Dionisio, In re Grand Jury Subpoena (Judith Miller) и др.), а также статистических данных Министерства юстиции США показал, что в подавляющем большинстве случаев (около 97 %) решения большого жюри совпадают с позицией прокурора. Впервые всесторонне рассматриваются вопросы следственных полномочий прокурора и его взаимодействия с большим жюри. Автор приходит к заключению, что такая зависимость органа, задуманного как барьер против произвола, от обвинительной власти нарушает баланс интересов защиты и обвинения. Сравнение американской модели с континентальной традицией, не разрешающей использовать недопустимые доказательства, позволяет критически оценить эффективность и справедливость исследуемого института. Делается вывод о том, что чрезмерная концентрация полномочий в руках прокурора ведет к деформации принципа справедливости и существенному ограничению возможностей граждан в реализации права на судебную защиту.